81 заю». По дороге был уцелевший дом. Остановились у него, а там связисты жили и не пускают: «У нас все занято». Но кое-как уговорили, там хозяйка дома посмотрела, видит — молодой парнишка, говорит: «Давайте оставим, жалко». Меня выгрузили, положили на пол, около печки. Пролежал я там дня 3 или 4, не помню. Хозяйка, ее Полиной звали, где-то мне молоко доставала. И вот однажды к дому подъехала груженная бензиновыми бочками машина из нашей дивизии. Старший машины меня знал, заходит в дом, увидел меня, говорит: «Кагановский, ты что тут делаешь?» Я говорю: «Загибаюсь». «Ничего, мы тебе не дадим, мы тебя спасем». Я говорю: «Если увезете, то спасете». «Конечно, увезем». Они консервы вынули, поели, меня накормили, дали мне 50 грамм спирта. Потом где-то сена достали, скинули 2 бочки, погрузили меня в машину и повезли в Плавск. Когда поехали, я помню, даже песню запел, я же выпивший был. Привезли на вокзал в Плавск. А там все окна выбиты, холодно. Положили меня около еще одного лежачего, который через некоторое время умер. Подходит санитарный эшелон — меня не несут. Я думаю, вот и все. Это судьба. Вдруг мимо меня проходит старший лейтенант Исхахов, с которым мы вместе в училище учились: «Ты что здесь делаешь?» «Загибаюсь. Эшелоны приходят, меня не грузят». Он сходил, узнал, потом ко мне возвращается: «Не боись. Скоро эшелон будет, и мы тебя первого погрузим». И точно, подали санитарный эшелон, который шел на Улан-Удэ. Меня подхватили, погрузили через окно и поехали. Когда мы поехали, я уже не запел, а заплакал, с радости. Гипс мне перелом не фиксировал, и мне тяжело было в эшелоне ехать. Поезд дернется — я кричу: «Выгрузите меня». Мы ехали через Москву, через другие города, ни один город не принимал, в госпиталях мест не было. Доехаа мы боялись, что за ним прилетят бомбардировщики, так что поднялись и стали уходить в лес. Ушли в лес, но больше самолетов не появилось. Наконец, мы вышли на отведенное нашему полку место и перешли в наступление. Дошли до Цанска, там встали в оборону. Практически каждую ночь я с мастерами выезжал на передовую, и там мы ремонтировали оружие, а к утру возвращались обратно. В одну из таких поездок я попал под обстрел и был ранен в ногу с переломом верхней трети бедра. Меня отвезли в медсанбат. Я, кстати, попал к тем девушкам, с которыми мы шли на фронт. Помню, они еле шли, командир — пожилой врач, я предложил ему сесть, хотя лошадям тяжело было. А потом девочкам предложил сесть, немного их подвез. Когда меня привезли в медсанбат, одна из девочек меня узнала. Говорит другой: «Иди посмотри, кого к нам привезли. На столе лежит». Меня раздели, прооперировали, наложили гипс, но какой гипс в полевых условиях… Гипс плохо схватил ногу, перелом не зафиксировал. После операции меня положили в сельский клуб, а он холодный, все окна выбиты. Я уснуть не могу, только повернусь — сразу кость об кость, я просыпаюсь и начинаю кричать. Дежурила там одна из девчонок, которую я подвозил, я ее прошу: «Помоги», — и она начал меня колоть морфием. Потом я сказал: «Если меня отсюда не увезут, я здесь концы отдам». «Ты не волнуйся, я тебя помогу отправить, как только придут машины». Всю ночь она меня колола, а потом пришла машина и меня, одного из первых, повезли. Это было зимой, мороз, а теплой одежды не было. Нас везли на станцию Плавск, и я чувствую, что замерзаю, и просил сопровождающих: «Пристрелите меня, я не доеду до станции». «Ты что, как мы тебя пристрелим? Мы тебя довезем, не бойся». «Нет, выгрузите, я не могу ехать, у меня все отнимается, я замер-
RkJQdWJsaXNoZXIy NDM2MzM2