176 дить под огонь на линию? Были мысли: «… эх, как бы дожить бы…»? – Нет. Для меня не было разницы, какой нынче год на дворе, просто надо было честно выполнять свою работу. Выжить не надеялся, себя не берег, а когда узнал, что моя мать погибла в гетто в Одессе, то понял, что теперь меня никто не ждет, и мне уже было все равно, останусь ли я в живых… Под Берлином к нам прибыло пополнение 1927 г. р., и мне дали в «ученики» двух восемнадцатилетних парнишек из Пензы. Худые, поморенные голодом в запасном полку. Они впервые оказались на передовой, да еще сразу угодили в атмосферу жестоких уличных боев, где от ужаса происходящего небо сразу могло показаться в овчинку. Рядом с нами разорвалась мина, они с непривычки съежились, жмутся к земле. Я на них посмотрел, и стало их жалко, ведь совсем «зеленые пацаны», ну зачем им помирать. Говорю им: «Собирайте свои шмотки, и идите назад, в роту, к штабу полка. Без вас довоюем». Этих ребят из штаба отправили на курсы сержантов. – Вы отступали от самой государственной границы до Сталинграда, а затем прошли боевой путь на Запад, от Волги до Берлина. Испытали горечь отступления, не сдались врагу в окружениях. Были моменты в первые полтора года войны, что казалось, что все, вот он край, не справимся с немцами, и страна на грани катастрофы? – Я вам отвечу предельно честно. Меня Советская власть хоть и поморила голодом в мои юные годы, но вырастила искренним «твердолобым» патриотом. Всю войну я свято верил, что мы победим, даже в сорок первом, когда все вокруг иной раз летело в тартарары, и когда немецкие танки давили нас в чистом поле за Первомайском, и я думал, что жить мне осталось считанные мгновения. И когда мы шли, голодные, оборванные по немецкому тылу, имея в лучшем случае по с новым направлением, и я вышел из здания штаба. Спрашиваю у часового: «А ты Жукова видел?», и тут из здания напротив выходит группа генералов, но погон не видно. Стоит примерно десять легковых машин, а рядом еще и «студеры» с охраной, они в них сели и уехали. А часовой мне говорит: «Да вот же он, Жуков, только что в первую машину сел!». Мой полк находился в районе Кенигсберга, и вскоре я вернулся в свою родную часть. – Как встретили в части самого старого ветерана полка? – Не скажу, что все подряд пальцем в меня тыкали, мол, смотри, Леня Пронин живой объявился, но в штабе полка и в роте связи многие удивились, как я смог после ранения вернуться назад в свой полк, ведь такая привилегия была только у гвардейцев. Командиром полка был уже Локтев, и он лично вышел ко мне, ведь я был последний, из тех, кто служил в 434-м полку еще кадровую службу, еще до войны, и до сих пор оставался в нем. А остальные мои товарищи по кадровой службе… Кто убит, кто в плен попал, кто сгинул в окружениях первого года войны, кто после ранений не вернулся в свою дивизию… Меня назначили командиром отделения телефонистов полковой роты связи, затем командиром взвода телефонистов. Начались бои за Кенигсберг, и когда они закончились, то у нас была передышка, несколько дней, мы пропивали трофеи и думали, что война для нас уже закончилась, но где-то 15 апреля нас погрузили в эшелоны, и дивизию в экстренном порядке перебросили под Берлин. Мы вступили в бой в районе Хальбе. Только пал Берлин, как нам приказали выйти из города и продвигаться на запад. Конец войны застал нас уже на берегу Эльбы, где на другом берегу стояли англичане, но через сутки их сменили американские части. – В последние дни войны вам психологически уже труднее было каждый раз выхо-
RkJQdWJsaXNoZXIy NDM2MzM2