173 шло много лет после войны и тут, случайно, в командировке, в Минске, в столовой, я встречаю Хохлова, который стал начальником отдела кадров управления «Заготзерно». Узнали, конечно, друг друга, ведь нас из всего кадрового состава полка, из тех, кто начинал в нем войну летом сорок первого года, почти никого не осталось. Выпили с ним в какой-то забегаловке, потом пошли в сквер, покурить. Сели на скамейку, и я спрашиваю Хохлова: «А за что ты Юру расстрелял?», а он мне отвечает: «Время было такое»… И сколько таких хороших ребят, как Волобуев, свои же убили ни за что… В сорок втором году командиры и «особисты» расстреливали красноармейцев и младших командиров по приговору трибунала или прямо на месте без долгих разговоров и разбирательств, за любую мелкую провинность или оплошность. Это уже позже, когда стали создавать штрафные батальоны, то могли обойтись уже без «расстрела на месте»... Один раз я сам себя «подвел под расстрел» и хотел стреляться. В штабе дивизии я получил три пакета, которые должен был передать начальнику штаба, и стал догонять свой полк. Мне один из наших командиров подарил свою полевую сумку, которая выглядела как планшетка, и эти пакеты я положил в нее. Догнал полк на марше, в темноте, все идут цепочкой на восток. Из головы колонны ночью раздалась команда на привал, и я лег с бойцами возле воронки. И тут снова приказ — «Встать! Приготовиться к движению!», поднимаюсь и вдруг я с ужасом замечаю, что моей планшетки нет! А в ней три секретных пакета… И тогда я сам себя похоронил. На рассвете полк вошел в какую-то деревню, а я сел на землю неподалеку и целый час пытался что-то придумать, что мне делать, но так и не нашел выхода. И тогда я решил застрелиться, уж лучше самому это сделать, чем быть расстрелянным на глазах у своих товазахстана. Мы толком даже не успели привести себя в порядок, как в августе нас по тревоге вернули на передовую, снова эшелонами перебросили в Сталинград. Мы заняли оборону в районе Бекетовки, это был южный фланг сталинградской линии обороны. Штаб разместился в добротных домах в районе поселка Красноармейск, это родина композитора Пахмутовой. Там нам пришлось хлебнуть лиха. – За потерю рации в окружении могли расстрелять? – Расстреливали в первый год войны за любую мелочь. У нас в полку расстреляли ездового-обозника за разбитый кувшин подсолнечного масла… Я вам просто приведу пример. «Особистом» в полку был капитан Леонид Хохлов, довольно развитый офицер. Когда полк понес большие потери, то на командирские должности стали ставить сержантов. И служил у нас в 5-й стрелковой роте замечательный боевой и культурный парень Юра Волобуев, призванный из Чкаловска. Человек был очень хороший, одаренный, виртуозно играл на аккордеоне. Назначили Юру командиром санитарного взвода вместо выбывшего из строя взводного, он взвод принял, но не проверил, все ли имущество на месте. И тут нагрянула какая-то интендантская проверка, которая выявила, что не хватает противоипритных пакетов, в состав которых входили такие маленькие колбочки со спиртом. Мы стояли в деревне Рубежное, и «особист» Хохлов состряпал на него дело и моментально подвел Юру Волобуева под трибунал. Приехала по его «наводке» в полк группа трибунальцев, которые без колебаний вынесли Юре смертный приговор. Его расстреляли на наших глазах, перед строем… Хохлов лично в него стрелял. А сам Хохлов благополучно пережил войну, демобилизовался в звании майора. Про-
RkJQdWJsaXNoZXIy NDM2MzM2